allocco: (голова крестьянина)
Точнее — про их настроения и обстоятельства смерти в начале войны: http://www.colta.ru/articles/literature/1918
allocco: (голова крестьянина)

Еще у меня есть книжка, изданная в 1933 году, "Воображаемые портреты", шаржи Николая Эрнестовича Радлова на ленинградских писателей (кстати, и название книги пародирует "Воображаемые портреты" Уолтера Патера). При мне в 45-м году папа перелистывал ее с приятелем (кажется, это был Шефнер) и почти над каждым портретом ставил значок — крестик, если писатель умер, или двойной крестик (# — "решетку"), если сгинул за решеткой. Портретов в книжке шестьдесят, двойными крестами помечены семнадцать. В двойной крест над С. Колбасьевым, писателем-моряком и знатоком джаза, вписан кружочек с точкой посередине — мишень. Про Колбасьева папа знал точно, что его расстреляли. Немного подросши, я понял и помету над портретом Е.И. Замятина: стрелка и буквы "к.е.м." — уехал к е… матери, эмигрировал, спасся.

(Лев Лосев, «Меандр»)

radlov_kolbasev.jpg radlov_zamyatin.jpg
allocco: (голова крестьянина)
Не исчерпано, неисчерпаемо,
как обломки межзвездной поломки,
как число выплываний Чапаева
из волнистой поцарапанной пленки.

Не исчезло, неисчезаемо,
как простертое на небосводе
дирижированье Хозяина
круговоротом воды в природе.

Не отчаянно, не отчалено,
неподсчетно, неподотчетно,
как чаинки в чаю у Начальника,
недопитые до дна.
allocco: (Default)

Точнее, в основном про «Котлован»:

http://www.colta.ru/articles/specials/959

Вся лекция довольно интересная. Мне особенно понравились мысли о том, как сталинизм специфически преломляется в языке Платонова. Тут и наблюдения о его журналистском прошлом (200 публикаций в воронежских газетах! не шутка), и возможные хронологические совпадения времени написания «Котлована» с началом коллективизации.

Что-то похожее писал Бродский в послесловии к западному изданию «Котлована».

Дальше — прямая речь Голышева:

«Котлован» — там написано, что он написан с декабря 1929 года по апрель 1930 года. 7 ноября 1929 года Сталин напечатал в «Правде» статью «Год великого перелома», где был разговор о коллективизации. 7 ноября. А повесть начата, значит, в декабре 1929 года. Началась коллективизация, начались мятежи, началось это пожирание скота, чтобы не сдавать его в колхозы, о чем у Платонова очень сильно написано, как там снег и еще мухи летают, потому что всех поубивали зверей, сожрали, сколько можно… Не зверей, а животных. Сожрали, сколько можно, а дальше лежит и гниет это мясо. И мухи летают, хотя уже зима.

Значит, год великого перелома, когда будут организованы колхозы, и совхозы, и МТС. И начались мятежи, довольно много мятежей было, о чем как-то нам не сильно преподают, и крестьяне действительно резали скот. Начались эти мятежи, а 27 декабря Сталин выступает на конференции аграрников, и там заходит речь о ликвидации кулачества как класса. Примерно то, что происходит в это время в «Котловане». Если считать по повести, что она с декабря по апрель написана, то в это время, значит, сперва Сафронова и Козлова отправляют коллективизировать, помогать там местному активисту. Потом их убивают там.

И происходит ликвидация — кулаков спускают на плоту по реке. Видимо, очень увлеклись этим, потому что несколько миллионов было сплавлено кулаков довольно быстро, отправлено, грубо говоря, там в Сибирь куда-то на голое место. А 2 марта 1930 года Сталин-то опять напечатал статью в «Правде» «Головокружение от успехов», где речь идет о перегибах на местах, что местное руководство чересчур перестаралось. И на самом деле нужно устраивать не коммуны, как там устраиваются у Платонова, а надо кооперативы устраивать, артели. В общем, это похоже прямо на комментарии к тому, что там ЦК делает (ну или Сталин с ЦК), только комментарии довольно жуткие. Но это как бы домысел. С другой стороны, одна исследовательница Платонова считает, что на самом деле «Котлован» написан позже. Там очень темное место.

Я перечитываю «Котлован» периодически, он был и остаётся одной из моих самых любимых русских книг. «Счастливая Москва» и, скажем, «Река Потудань» тоже хороши, но в «Котловане» Платонов достиг пика своего владения русским языком.

allocco: (Default)

Олега Хлевнюка под названием «Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры».

Это такое детальное и очень обстоятельное исследование того, как Сталин превратился из «первого среди равных» в полновластного и единоличного диктатора. Человека, который практически без ограничений мог распоряжаться судьбами своих соратников по Политбюро и ЦК, не говоря уже об обычных людях.

Вся монография построена на документах — анализируется огромный массив письменных распоряжений, стенограмм, записок, переписка Сталина с Молотовым, Кагановичем и другими. При всём при этом, будучи академическим исследованием, книга хорошо читается и, что самое главное, содержит множество ответвлений в разные сюжеты.

Ясно, что в одной книге нельзя охватить всю историю 30-х годов: коллективизацию, индустриализацию, «большой террор», внешнюю политику, экономические аспекты сталинизма и т.д. Поэтому Хлевнюк сообщает краткие сведения о сюжете, а затем переключается на свою главную задачу: показывает, как именно был в это вовлечён Сталин.

Поражает, конечно, централизация советской жизни. Ясно, что при плановой экономике в её предельном варианте так и должно быть, но, боюсь, я не до конца себе представлял масштабов. Так, приводится пример, как Политбюро (по требованию Сталина) запретило открывать в Ленинграде «универмаг для продажи промышленных товаров повышенного качества» (об этом ходатайствовал Киров).

Что меня ещё удивило (правда, об этом Хлевнюк пишет вскользь и даёт ссылку на книжку Пола Грегори, которую я начал читать на днях) — советские планы «пятилеток» были сплошь и рядом фейком, пустышкой. То есть, задачи, видимо, какие-то ставились, но их реальное выполнение не контролировалось, а планы почти никогда не выполнялись. Ещё пример: целый ряд крупнейших заводов и комбинатов (Магнитогорский комбинат, Нижегородский автозавод и другие) строились вообще без готовых проектов и смет. «До сих пор никто не может сказать, сколько стоила постройка Сталинградского тракторного завода», сетует Орджоникидзе в записке для Политбюро в 1930 году.

Отдельное следует сказать о «большом терроре». Одно из соображений Хлевнюка (подтверждённое несколькими документами) состоит в том, что триггером для спецоперации 1937-1938 годов была война в Испании, точнее, борьба с предателями и шпионами в кругу противников Франко. Сталин, активно помогая республиканцам, распекал их за недостаточное внимание к внутренним врагам, одновременно синхронизируя борьбу со своими внутренними врагами в Москве. Я такого взгляда на историю этого дела раньше не встречал.

Впрочем, как я сейчас понимаю, я почти ничего не знал про это, разве что общеизвестный фольклор. Книжка Хлевнюка, смею надеяться, немножко уменьшает невежество и предлагает множество путей для дальнейшего движения.

allocco: (голова крестьянина)
Whose woods these are I think I know.   Чей лес, мне кажется, я знаю:
His house is in the village though;   в селе живет его хозяин.
He will not see me stopping here   Он не увидит, как на снежный
To watch his woods fill up with snow.   я лес его стою взираю.
     
My little horse must think it queer   В недоуменье конь, конечно,
To stop without a farmhouse near   зачем в ночи за год темнейшей
Between the woods and frozen lake   мы стали там, где нет жилья,
The darkest evening of the year.   у леса с озером замерзшим.
     
He gives his harness bells a shake   Он, бубенцом слегка звеня,
To ask if there is some mistake.   как будто бы корит меня,
The only other sound’s the sweep   да веет слабый ветерок,
Of easy wind and downy flake.   пушистым снегом шелестя.
     
The woods are lovely, dark and deep.   Лес сладок, темен и глубок,
But I have promises to keep,   но в путь пора мне — долг есть долг.
And miles to go before I sleep,   И ехать долго — сон далек,
And miles to go before I sleep.   и ехать долго — сон далек.
allocco: (голова крестьянина)

Почти все источники не рекомендуют приступать к интенсивным дыхательным упражнениям [речь идёт о йоге — прим. моё] без учителя, в противном случае сулят галлюцинации, психические отклонения, помешательство и другие напасти. Эти предостережения сыграли для меня большую роль. Если бы не обещания всех этих интригующих напастей, моего терпения просто не хватило бы и я бы бросил эти занятия.

(Станислав Курилов, «Один в океане»)

allocco: (голова крестьянина)
Получилось, что Кондратов задолго, лет за двадцать, до появления бестселлеров Лимонова и других подобных текстов, где авторы режут свою однообразную правду, mirabile dictu, матку, разыграл и спародировал их. Вообще значительная часть его текстов — пародии, и нередко эти пародии были написаны до появления объектов пародирования. Есть, например, теперь такой прозаик Владимир Сорокин, пишущий в жанре иронического садизма. Кондратов написал серию рассказов в этом духе, когда учился в институте физкультуры. Там были представлены все возможные психопатологические сюжеты. Но Кондратову вовсе неинтересно было просто написать рассказы и пустить их по кругу обычных читателей. Его игра была в другом. Он положил по рассказу в конверт, присовокупил к каждому письмо, в котором рассказал о своих успехах в учебе и спорте и просил оценить его литературные опыты, и аккуратно разослал эти сюрреалистические и по тем временам совершенно нецензурные рассказы по редакциям журналов. Рассказ «про собачку» под названием «Иди сюда, Максик», например, был послан в редакцию «Советской женщины». Редакции откликнулись по-разному. Из софроновского «Огонька» Сашину рукопись переслали в партбюро института Лесгафта с советом принять меры к подонку. Из «Нового мира» пришло письмо, насколько я помню, следующего содержания: «Ваш рассказ изображает грязные, отвратительные стороны жизни, в нем чувствуется болезненное смакование сексопатологии. Разумеется, о публикации его в нашем журнале не может быть и речи». А заключалось фразой: «Было бы интересно познакомиться и с другими Вашими произведениями».
allocco: (голова крестьянина)
Может ли быть интересен для неспециалиста сборник документов по Зимней войне? Оказывается, может.

Рапорты лейтенантов-чекистов большому начальнику С.А. Гоглидзе читаются как деревенская сага — разумеется, если забыть о боевых действиях.

Read more... )
allocco: (голова крестьянина)
http://magazines.russ.ru/nlo/2013/120/z7.html
allocco: (голова крестьянина)

Вот у меня в компьютере открыто два окна — в одном книга, а в другом — файл, куда я копирую понравившиеся отрывки. По мере чтения файл разрастался и сейчас достиг каких-то невероятных размеров. Впрочем, и книга немаленькая.

Так что подробно рассказывать про неё бесполезно, всё равно я какие-то важные вещи упущу. Тем не менее, мне было необыкновенно интересно прочесть и про ленинградскую литературу 30-70-х годов, и про русскую литературу в изгнании, в эмиграции.

Столкновения с советской властью Лосев описывает скорее иронически, но не без ненависти. Что приятно — он не старается быть объективным. Вот он пишет, например, про свой отъезд в Америку (Лосев эмигрировал в 1976 году):

За исключением военкоматской крысы и таможенника, который уже в последний момент в аэропорту с нескрываемым садистским удовольствием, глядя на наших кашляющих, чихающих, температурящих детей, отобрал у нас детские лекарства, никто в связи с отъездом нас не оскорблял и не обижал.

В целом, мне показалось, что поэты–друзья Лосева, которых он описывает, скорее не замечали всего этого, были не антисоветскими, а а-советскими, что ли. Не знаю, было ли это возможно в Москве.

Ужасна последняя глава — про приезд Лосева в Москву в 1998, кажется, году. «В грязноватом поезде татарском подъезжаю к городу Москвы». Лосев приехал по семейным делам, и попал в очень неприятный переплёт — с какими-то жуликами, милицией, муниципальным судом и всем таким. Профессор Лосефф (так он транслитерирует своё имя с американского паспорта), который, проваливаясь в грязь, мечется по недружелюбному городу от суда к опорному пункту милиции, вызывает жалость, хотя Лосев изо всех сил бодрится.

Но всё это не очень важно, это можно прочесть, наверное, в каких-нибудь других мемуарах. Правда, они будут написаны не таким блестящим слогом. Что нельзя прочесть ни у кого другого — я сейчас процитирую.

Не знаю почему, но этот отрывок произвёл на меня грандиозное впечатление. Это из главы «Про Иосифа». Имеется в виду, конечно же, Бродский, смерть которого в 1996 году была для Лосева, по-видимому, очень сильным потрясением.

В июне 97-го года я очень жарким днем плелся по римской виа Фунари к пьяцце Маттеи. Вдруг впереди из подъезда появилась фигура в голубой рубахе button-down с засученными рукавами, в хлопчатобумажных штанах цвета хаки. Рыжеватая седина вокруг лысины на большой голове. У меня сжалось сердце, я рванулся к нему и остановился. То был римлянин в обычной униформе что итальянцев, что ньюйоркцев нашего поколения. Поигрывая ключами, он шел к своему красному «фиату».


там обернулся ты буксиром утлым,
туч перламутром над каналом мутным,
кофейным запахом воскресным утром,
где воскресенье завтра и всегда.

allocco: (голова крестьянина)

И все же, я вспоминаю с нежностью начало романа Каверина «Два капитана» — бедный немой мальчик, сумка утонувшего почтальона, письма обреченного полярного исследователя, «твой Монтигомо Ястребиный Коготь». Дальше, с середины, герои все больше и больше превращаются в набитые советскими опилками чучела на фоне плакатной фанеры, но начало — что твой Диккенс. «Палочки должны быть по-пин-ди-ку-лярны». Красивая и печальная вдова путешественника. Ее расчетливый соблазнитель. «Не доверяй Николаю».

В 1999 году, катая маму в кресле вокруг старческого дома, я к чему-то упомянул Каверина, и она вдруг поделилась сплетнями полувековой — да более того! — давности. «У Каверина была очень некрасивая жена, сестра Тынянова. До войны, как, бывало, жена уедет на дачу, он уж идет через двор с букетом, поднимается к Елене Матвеевне. Он ей потом стал противен. Она мне сказала, что после каждого свидания он по два часа проводил у нее в ванной, отмывался».

Я подумал: вот это писатель! Из Елены Матвеевны, вдовы в квартире, наполненной полярными трофеями мужа, он сделал свою вдову полярника Марью Васильевну, это понятно. Но ее соблазнителя, предателя и лицемера, выкроил из самого себя!

(Лев Лосев, «Меандр: мемуарная проза»)

allocco: (голова крестьянина)

Рапорт

В этом году мне исполнится семьдесят лет.

Принимайте по списку:
пистолет,
партбилет,
портупею
и пару золотых эполет.

Оставаясь в отставке барабанщиком вашей козы,
прошу пенсион мой уменьшить в разы,
ибо не ради корысти,
а приказ небожителя выполнить чтоб,
сжимаются артритные кисти,
сгибается ревматический голеностоп.

В перепонки ушные стучит не гашённая известью кровь,
отбивает анапестом дробь.

Нас осталось очень немного
(два жида в три ряда!),
остальные шагают неумело, не в ногу
и вообще не туда.

2007, Нью-Хемпшир

allocco: (голова крестьянина)

перечитываю пелевинское эссе «Код Мира» и убеждаюсь, что это маленький шедевр.

Кто-то, прочитав, решит, что автор заигрался с метафорой. В самом деле, как можно серьёзно воспринимать такую, например, фразу:

Символярий, который советские ракеты несли в космос (гербы со связками колосьев, вымпелы со звездами и так далее), был подделкой, в то время как это было очень точным символом, открывающим весь ужас: советский человек, построивший первые космические корабли и полетевший на них к звездам, навстречу обитателям других миров, не мог ничего предъявить им кроме чемодана, полного лагерного говна, тирании и темной нищеты.

А вот как:

Из распоряжения Совета Министров СССР о подарках Ю.А. Гагарину

N 1037рс

18 апреля 1961 г.

СЕКРЕТНО

  1. Признать необходимым подарить от имени Правительства СССР первому летчику-космонавту СССР майору Гагарину Ю.А. и членам его семьи автомашину "Волга", жилой дом, мебель и экипировку согласно приложению.
  2. Обязать Министерство обороны СССР (т. Малиновского) выделить майору Гагарину Ю.А. четырехкомнатную квартиру по месту службы.

Председатель Совета Министров СССР - Н. Хрущев

Из приложения:

[…]

Экипировка для Юрия Алексеевича Гагарина:

Пальто демисезонное.

Пальто легкое летнее.

Плащ.

Костюмы — 2 (светлый и темный).

Обувь — 2 пары (черные и светлые).

Рубашки белые — 6 штук.

Шляпы — 2.

Носки — 6 пар.

Белье нижнее шелковое — 6 пар.

Трусы, майки — 6 пар.

Платки носовые — 12 штук.

Галстуки — 6 шт.

Перчатки — 1 пара.

Электробритва — 1.

Два комплекта военного обмундирования (парадное и повседневное).

Чемоданы — 2.


Чтобы не оставалось никаких сомнений, советское правительство подарило Гагарину даже два чемодана, как будто заранее подтверждая правоту Пелевина в эссе, написанном сорок лет спустя.

allocco: (голова крестьянина)
Только раз, в конце лета, она спросила меня, чем я собираюсь зарабатывать на жизнь. Тихо лежа на моей руке, она вдруг сказала после долгого молчания:
— Джек, что ты собираешься делать?
Я не понял, о чем она говорит, и ответил:
— Что я собираюсь делать? Дуть тебе в ухо. — И дунул.
— Что ты собираешься делать? В смысле заработка?
— Дуть тебе в ухо для заработка, — ответил я.

Ника

Sep. 28th, 2011 06:03 pm
allocco: (голова крестьянина)

Потрясающий, блестящий рассказ Пелевина.

Profile

allocco: (Default)
allocco

March 2014

S M T W T F S
      1
2 3 4 5678
91011 1213 1415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 11:01 am
Powered by Dreamwidth Studios